Участковые инспекторы Кирьянов и Сморчков, до беспамятства распалившись, разрабатывали версии совершённой кражи восьми банок солёных грибов и мешка картошки из погреба двоюродного дяди инспектора Кирьянова. Изначально поставив самого инспектора Кирьянова вне подозрений, несмотря на всю сложность его бытовых взаимоотношений с дядей, инспектор Сморчков выдвинул в качестве основной версию о причастности к совершению данного преступления местной криминальной  структуры и набросал на пачке "Примы" план оперативных мероприятий, суть которого сводилась к отбитию почек всем пьяницам в радиусе трёхсот метров от места происшествия. чтобы почки эти к весне набухли.
Воспоминания об оперативно-следственных изысках соратников не только не затянули червоточину беспокойства в душе Прохора, но и, более того, непонятным образом возбудили её до степени глухого, тоскливого непонимания.
  На Театральной площади, перед фасадом здания драмтеатра, напоминая собой утомившихся колядованием ряженых, стояла группа казаков. в мокрых папахах, шинелях, при шашках.
"Прохор Николаич, дойди до нас, дело есть."
  Дела казаков в городе М.  мало чем отличались от их занятий в других городах России: трепетное отправление ритуальных обрядов, ношение с патологическим обожанием собственной амуниции, её же перепродажа, выборы-перевыборы атаманов, попытки реализации мечты о наведении общественного порядка кнутом, нагайкой, шашкой  и прочими незатейливыми боевыми аксессуарами. Казаки уже приходили в общественный пункт охраны порядка к инспектору Филатову и предлагали свои экзотические услуги в обмен на возможность окружных сходов в помещении общественного пункта. Инспектор Филатов в мельчайших реалиях воссоздал картину публичной порки публичных же девушек с Октябрьской улицы, работающих в условиях освещённости красным фонарём, и вежливо отказал казакам. На этом, вроде бы, их взаимоотношения и прекратились. Вроде бы...
  Инспектор подошёл к казакам, дружелюбно козырнул и протянул первым руку для пожатия походному атаману Андрею Проскурину, но рука инспектора осталась невостребованной, атаман её как бы не заметил и, не сделав никакого перерыва, сразу же приступил к изложению своего дела.
  "Мы сегодня Алексея Гришкова мёртвым нашли в понтоне на лодочной станции и вот записочка при нём", - атаман протянул Прохору клочок туалетной бумаги с размытыми фиолетовыми начертаниями невнимательным почерком. Два слова всё же вырисовывались достаточно отчётливо и вполне командно:"На старт!"
  "Мне кто-то утром позвонил и предложил погулять по лодочной станции - там мы его с казаками и нашли. Понтон стоял на попа, а в нём Алексей, голый, в мотошлеме, в понтоне окошечко вырезано, как иллюминатор..."
  В инспекторе Филатове природная мягкотелость и внутренняя несобранность за годы службы вполне компенсировались минимально прожиточными профессиональными навыками, что значительно сокращало время естественной растерянности  до первого полезного действия. Вот и сейчас его голова, не позабыв себя укутать флером печали и неподдельного сочувствия, впитала в себя бесхитростную атаманову информацию и выстроила нормальную логическую цепочку, умоляющую о немедленной практической реализации:"Сообщение о происшествии в дежурную часть - выезд оперативной группы совместно со следователем прокуратуры - личное, в меру ретивое опережающее участие - выдача скудноватых версий прибывающему разношёрстному руководству для их обогащения и солидных умозаключений."
  Прохор Филатов уже сделал порывистое для своих лет движение к телефону, но ровный, как бы аппроксимированный голос атамана остановил его:"Не надо никуда звонить - оперуполномоченного Рудольфа Искарина мы уже пригласили, сейчас он будет здесь, ты только поприсутствуй, Прохор Николаевич."
  Неуют, вот уже полдня ломающий тело Прохора Филатова, сам собой разросся, окреп и утвердился в инспекторе от одной лишь тональности атаманова голоса и от того, с какой несвойственной тщательностью атаман выговорил его отчество. Вслед за этим открылась совершенно неожиданно и сама причина сегодняшнего внутреннего дискомфорта- мимолётный, случайный взгляд Рудика Искарина.
  Рудик Искарин, двадцатисемилетний молодой человек, ещё год назад работал в пункте обмена валюты и, судя по всему, не бедствовал, и выглядело несколько странноватым его решение придти в службу по борьбе с экономическими преступлениями, бывшую могущественную БХСС, а ныне не то, что бы испытывающую определённые трудности, а просто нереальную организацию. Успехи пришли сразу же и, отчасти в силу приличного экономического образования - факультет экономики университета и частные курсы по государственному праву забегаловками уж никак на назовёшь, - а отчасти в силу профессиональной свежести и деловой хватки.
  Кормился Рудик возле тех же родимых пунктов обмена валюты: выдавал своему "живцу" тридцать дежурных долларов из служебного сейфа и посылал его ловить дураков, пришедших впервые обменять свой крохотный избыток рублишек. Вскоре ему это прискучило, истомила паренька жажда риска, и утолили эту жажду сполна, переведя перспективного Рудика в уголовный розыск по раскрытию тяжких преступлений, в котором он тоже последним не числился.
  Инспектор Филатов, курсируя взад-вперёд вдоль недолгой служебной деятельности Рудика Искарина, и удивляясь сам себе, что только один взгляд этого парня мог поселить разлад в его душе почти на целый день, машинально притормозился на вечере седьмого ноября прошлого года, когда среди множества событий праздника прежней жизни выплыло и утвердилось вдруг одно, связанное именно с ним.
  Казаки, между тем, стояли как бы сами по себе и объединяло их с инспектором  в одну группу лишь физическое отсутствие дистанции, что, впрочем, не мешало ему углубляться в прошлогодний ноябрьский вечер.
  Да, Рудик тогда сидел в его комнате с каким-то своим агентом и торговался с ним о сумме наградных за помощь в раскрытии бытового убийства в притоне на улице Холодной. Строго говоря, такие горячие встречи требовали атмосферы интима и доверительной конфиденциальности, но сам агент был такого свойства, что все свои сокровенные агентурные сведения в себе не держал и охотно делился ими  помимо своего опера с любым встречным и даже необязательно за деньги, поэтому Рудик отбирал быстренько ценную информацию, по возможности платил и тут же реализовывал добытое по своему усмотрению.
  И вот именно в это время, как отчётливо всплыло в памяти Прохора Филатова, он сидел на своём любимом облезлом стуле из дуба и от нечего делать толковал о жизни с казаком Алексеем Гришковым.
  Тридцатитрёхлетний Алексей Гришков добросовестно отметился во всех обжигающих душу и тело точках нынешней разнузданной российской жизни и, различив в себе слабые, не в пример иным, позывы к мессианству, охотно откликнулся на них. Его сублимированное мессианство, отметая всё узконациональное, приняло ярко-агрессивную социальную окраску. Проще и по существу говоря, он был за бедных, оскорблённых и униженных, о чём все перечисленные категории лиц и ведать не ведали, равно как и о существовании самого мессии. Другой бы на его месте впал в уныние и непролазный пессимизм, но Алексей ежевечерне являлся в пункт охраны общественного порядка, где с лёгкостью неимоверной находил свободные уши подобревших от традиционной порции вина сотрудников службы общественной безопасности и, подхватывая любую словесную импровизацию, тут же её развивал, придавая разговору привычную для Алексея форму монолога, незаметно перетекающего в проповедь.

Продолжение №2 следует...

Tweet